Спотыкаясь впотьмах, я пробирался вдоль почерневших бараков. Внутренним гниением томилась земля и всхлипывала под каблуком. Тускло мерцало в оконных щелях: там были накрыты столы. На ужин подавалось крысиное мясо, перемолотое с туалетной бумагой и зажаренное на горящих автомобильных покрышках. Так сытнее, говорили гурманы подполий. Природа дарами щедра. Хмельные напитки из лака для мебели и лосьона для ванн сотрясали желудки. И дёргали за кишки, как за нити. Нити, понукающие марионеткой, были протянуты изнутри. Тело плясало в конвульсиях ярости, обрушая кулаки на другие тела. Пустые бутылки и чугунные утюги, топоры и двуручные пилы, костыли и рыболовные снасти – всё обращалось в орудие слепого спектакля в бешеных руках человеческой куклы. Трескались черепа, заливая кровью игральные карты, шашки и шахматы (в них не играли, они просто лежали с прошлых времён), перемешанные с костяшками домино (к ним обращались с благоговением), с окурками и битой посудой. Кисти рук пропадали под стол, становясь пропитанием псов. Горящие тела проносились по улице, заражая пожаром сараи и с шипением падая в котлованы заброшенных строек. Сгорбленные старухи сползали со своих антресолей и сбивались в стенающие процессии, сопровождающие птичьи клетки, забитые человеческими костями. Но к рассвету подворотни смолкали, подавленные монотонным гулом земли, пьющей игристые вина кровопролитий и целующей посиневших младенцев, в суматохе забытых и захлебнувшихся в слякоти выгребных ям.

Мне снилось, что я лежу в своей комнате, и кто-то сидит рядом со мной на табурете. Когда я проснулся, ничто не изменилось. Перетекание сна в реальность произошло настолько плавно, что я даже не мог определить точный момент своего пробуждения. Я пошевелился и сразу раскаялся в содеянном. Будто это был второй и уже настоящий момент пробуждения – резкая боль в голове, запёкшиеся губы – от невыносимости разом обрушившегося страдания я простонал. Алексей – а это он сидел подле меня, – услышав стон, положил на стол изодранный альбом репродукций Тулуз-Лотрека, который он изучал во время моего сна, и с застывшей на лице ухмылкой, то ли оставшейся после просмотра альбома, то ли подготовленной под последующую реплику, повернулся ко мне. По тому, что он листал художественный альбом, можно было предположить, как долго он ожидал моего пробуждения.

– Милостивый государь, вы родились в рубахе. Это не она часом на вас? – с притворным любопытством он оглядел мою рубаху. Кровь на ней должна была быть родовой кровью моей матери. – Молоток соскользнул. Миллиметр левее, и твой череп сгодился бы только мне на пепельницу. А так, будь благодарен – удары молотком по голове хорошо отрезвляют, помогают распутать некоторые мыслительные узлы.

– Узловатый мозг черствеет куда быстрее, – скупо отреагировав на циничные шутки Алексея, я поднялся и опустил ноги с кровати. В глазах потемнело и засверкало. Тысячи маленьких огоньков вспыхнули и закружились, пробуждая в глубине пересохшего горла рвотный рефлекс. Я замер в ожидании. Внутри что-то кисло пошевелилось, взбрыкнуло и обмякло. Рвотный позыв отступил. Я встал и прошёл к двери, слева от которой к стене был приколочен металлический умывальник. Нагнувшись над тазом, стоявшим на полу прямо под умывальником, я сплюнул загустевшую смесь слюны и крови, заполнявшую рот, и, поднимая голову, увидел своё отражение в небольшом мутном зеркале, закреплённом тут же. Испитое, посеревшее лицо, грязная окровавленная повязка на голове, кровь, запёкшаяся в усах – резкая вспышка, возникшая от столкновения двух лиц, разделённых плоскостью зеркального стекла, отбросила память организма на неизвестное количество часов в прошлое – солнечный блик, пойманный бойком летящего молотка, вдавливаемый в поросшее мягким волосом масло головы, испаряющий своим внутренним солнечным теплом подкожную кровь, проникающую красным паром в мгновенно высыхающий мозг, взлетающая почва, обволакивающая темнота, царапающий холод отвердевших листьев. В холодной судороге я вздрогнул от боли и отвернулся от зеркала.

Ощутив потребность в глотке воды, я оглянулся в поисках своего котелка. Котелок стоял на печке, закрытый крышкой. Печка была растоплена, и для меня, вместо естественного удовольствия от ощущения исходившего от неё тепла и вероятности существования тёплой пищи, это в первую очередь означило невозможность наличия холодной воды в закрытом котелке. Я подошёл к столу, взял эмалированную кружку, почерневшую изнутри, вернулся к умывальнику, наполнил кружку водой, отпил и, возвращаясь к кровати, поставил кружку на край стола, так, чтобы в случае необходимости до неё легко можно было дотянуться, не вставая.

– Зачем ты привинтил самовар к стене? – сложив руки на груди и закинув ногу на ногу, видимо для более эффектного изображения невозмутимости, спросил Алексей, окончив наблюдение за тем, как я пью воду из умывальника, и затем, как бы извиняясь за свой юмор, добавил. – Я сварил суп.

– Суп картонный, – я сердито улёгся на кровать, закрылся тряпьём и отвернулся лицом к стене.

Давно ещё, наблюдая за поведением людей, я придумал считать для себя, что не отдельные характерные человеческие черты и движения очень метко выхвачены и увеличены писателями, а, напротив, люди за какой-то надобностью ведут себя порой как литературные персонажи. Так я стал забавляться, подмечая в жизни такие литературные моменты и, схватывая их, пытался погрузиться в атмосферу соответствующего произведения, выращивая в своём воображении из выловленного слова или движения, определённого сочетания окружающих предметов или людей, случайной комбинации цветов или звуков хрупкий иллюзорный мир, видоизменяющийся так бурно, что часто процесс этот заканчивался удивительным извращением, созданием вымышленной реальности, противоположной изначальной сущности реконструируемого произведения. Неожиданно возникший в памяти «картонный суп», срезонировав с моим физическим состоянием, мгновенным рывком перенёс меня в атмосферу недавно перечитанного «Матрёнина двора». Редкая книга для нашей дворовой помойки. И если при вхождении в этот мир я воспринимал его с точки зрения повествующего созидателя, то сразу после исчерпания запаса образов, хранившихся в моей памяти и связанных с миром «Матрёнина двора», я перенёсся в тело самой Матрёны. Дальнейшее перехлёстывание и нарастание образов, физическое воспоминание об ударе молотка, естественным образом сросшееся с образом смертоносного поезда, дробящего кости и разрывающего плоть старой Матрёны, и в довершение навязчивый образ колченогой кошки переместили меня обратно в мою комнату, где я нашёл себя отвратительным кентавром, рождённым при столкновении Матрёны, поезда и случайно вплетённой в это столкновение злополучной кошки. Монстр с верхней половиной тела старой женщины и с нижней частью кошачьего тельца лежал в моей комнате и ожидал расправы от рук соседей, отвращение которых заставит тяжёлыми предметами, попавшимися под руку для скорого насилия, изувечить тело монстра, или от рук учёных, познавательный восторг которых исполосует и искромсает ланцетами тело беспомощного уродца. И сквозь этот страх – навязчивое желание, гибрид инстинктов кошки и старухи – варить, варить, варить картонный суп, суп с мышами.

– Есть одна работа, как раз для тебя, – неожиданно прозвучавшие слова Алексея прогнали состояние полусна, овладевшее мной. – Ничего делать не надо. Будешь сидеть в тепле, пить чай, читать книжки. Перезимуешь.

– Что сторожить? – я догадался, о чём идёт речь, и раздражение, наполнявшее меня до этого, пошло на спад, гонимое приятной мыслью о том, что я избавлюсь от постоянной необходимости сновать по помойкам и подворотням в поисках дров.

– Дом божий. Церковь Христову, – Алексей, видимо, оказался доволен моей реакцией и, выдержав паузу, уточнил. – Вернее, её стройку.

– Я думал, что церкви сторожат от таких, как мы с тобой, – я совсем повеселел и повернулся в сторону Алексея, который тоже повернулся ко мне и смотрел выжидающе.

– От таких, как мы, охраняют паству, – Алексей расхохотался, – а церкви стерегут от пьяниц и социалистов.

С высоты своей кафедры я всматривался в пассажирские лики. Странные мысли посещали меня. Слишком, слишком подозрительны лица, позы, одежды. Будто всё подчинено единому тайному закону. Будто если бы много лет я ездил в этом автобусе и всматривался в заполняющих его людей, делал записи и вычисления, то потом уже сам смог бы сказать, кто, куда и с кем сядет, как посмотрит, заговорит или промолчит, уступит место или нет, заплатит за проезд с готовностью или будет таиться. Думая так, я стал замечать и другое. Я улавливал некие тонкие признаки, существующие в разных, с первого взгляда непохожих людях. Это могла быть манера смотреть на часы, привычка украдкой взглянуть особенным образом на паралитика или нетрезвую женщину, оттенки голоса, выявляющие за простой просьбой передать талон или подвинуться сложную проблему связи просящего с окружающими его обстоятельствами. Не так неповторим человек, как ему хочется. Сложнейший конструктор, собранный руками хаоса, но всё же конструктор, элементы которого можно разделить и счесть.

Как раз в момент таких полусонных размышлений где-то в глубине автобуса я услышал голос, незнакомый, но в глубине таивший еле заметный оттенок, напомнивший мне нечто желанное, отнятое у меня. И тогда всеми своими мыслями обратился я к моей далёкой возлюбленной. О, если б мог я выпотрошить миллионы, миллиарды людей, найти и вырвать из их изувеченных тел те молекулы, которые в совокупности воссоздали бы тебя для меня здесь и сейчас! Взревел бы мир в ужасе, из-под земли достал бы тебя и на золотом блюде принёс бы в опочивальню мою, лишь бы не стенать под ножом любви, беспощадной и всеразрушающей.